Лев наумов под знаком нейгауза

Наумов, Лев Николаевич — Википедия

Автор полностью: Лев Наумов; Объём в стр.: ; Название полностью: Под знаком Нейгауза. Беседы с Катериной Замоториной. Полное описание. С г. был ассистентом профессора Г. Г. Нейгауза. С по г. вел самостоятельный класс специального фортепиано в Московской. Лев Наумов: Под знаком Нейгауза: Беседы с Екатериной Замоториной / Газ. "Муз. обозрение". - М.: Антиква, - с., [16] л. ил., портр.: ил.; 21 см.

Словом, все музыкальные дисциплины надо все-таки изучать, иначе будешь бродить в лесу, как в потемках, и станешь радостным дилетантом.

Если человек, наоборот, не слишком эмоционален, зато у него имеется интеллект — уже лучше: А потом он часто начинает чувствовать са- [89] мостоятельно. Такой тип, вероятно, более распространен, потому что в наше время почему-то становится модным.

Это новый тип пианиста, который для меня не является любимым, но которого я очень уважаю. Когда сочетается вся нейгаузовская триада — это самое лучшее. Правда, она встречается довольно редко, и задача педагога — более или менее привести весь комплекс в гармонию. Я однажды сравнивал это со спектром цветов в белом свете: Когда наличествует весь спектр, то вот это и есть Пианист в лучшем понимании слова.

Интересно деление Генрихом Густавовичем талантливых — даже великих, гениальных — пианистов на два типа. У одних преобладает аполлоническое начало объективность, универсальность в самом высоком смысле, верность тексту и авторуу других — дионисийское субъективность, яркая индивидуальность, допускающая большую долю самостоятельности в самовыражении, склонную, может быть, к большей импровизационности. Конечно, все это условно, и градации между этими типами не столь очевидны, но мысль любопытна. Для меня творчество таких уникальных музыкантов, как Нейгауз, Рихтер, является, в общем, эталоном, ориентиром в трактовках — даже не в трактовках, а в комплексе ощущений данного произведения, гарантирующем сочинению правильное место.

Безусловно, вмешиваются многие обстоятельства. Например, время, в которое мы живем. Все гениальные композиторы и пианисты бессмертны я так и считаю. А если так, то их сочинения или трактовки живут своей собственной жизнью. Вот, скажем, Прокофьев явно меняется со временем: И такой взгляд только раскрывает его с новых сторон. Этот процесс обязательно надо учитывать. Я считаю, что пианист тоже в какой-то степени композитор. Это не значит, что он должен нарушать заповеди автора, но к указаниям композитора нужно относиться с известной настороженностью - например, когда Стравин- [90] ский пишет метроном шестьдесят два, и ни на йоту больше или меньше Но ведь для одного пианиста такой темп оказывается бешеным, а другой играет это спокойно.

Поэтому приходится применять разные принципы трактовки одного и того же сочинения. В этом, может быть, и счастье. Не дай бог пронести через всю жизнь какую-то одну, стабильную трактовку и быть спокойным, что идешь верным путем в своей профессии, осуществив свое призвание.

Конечно, нужно воспитывать вкус, прежде. Воспитание в этом случае играет колоссальную роль. Еще Генрих Густавович говорил, что в первую очередь надо развивать общую культуру, ведь культура и знание искусств вообще — звенья одной цепи. Здесь - и честное отношение к своей профессии, которое сейчас так редко встречается. Это, естественно, не лучшие условия для развития таланта. Все это трудно привести в систему, а, наверное, и нельзя, потому что музыка, как всякое искусство, загадочна.

К разрешению проблемы можно идти с разных сторон и так и надо идтино обязательно какую-нибудь сторону забудешь, и все равно туда не придешь Я занимался-занимался, и определенные принципы накапливались.

Первый, самый важный принцип - я уже сказал, что надо знать сильные стороны студента, но обращать внимание на слабые, потому что ученик, наоборот, чувствует свои сильные качества и старается проявить их на публике.

Тем самым он обкрадывает себя — ведь нарушается спектр. Ее нужно пробуждать, скорее, образными построениями, соотношениями с другими искусствами, жизненными ассоциациями.

Я в это верю. Вот такой процесс, мне кажется, должен быть у педагога. Но как много разных ипостасей, разных позиций, разных вариантов!. Я старался возбудить в студентах желание поимпровизировать, сочинить что-то - ну, скажем, каденцию к концерту например, в концерте d-moll Моцарта бетховенские каденции не всем нравятся; так напишите, пожалуйста, свои!

Очень любил, когда некомпозиторы писали каденции, особенно поощрял их, проверял, чтобы каденции были грамотными и не нарушали общую форму. У меня такое мнение: И можно сочинять в своем стиле, если у тебя есть собственный композиторский мир, то есть когда ты являешься также композитором. В этом случае неверно рассуждать, что написал Бриттен каденцию к концерту Моцарта, и говорят: Или — замечательные каденции Брамса, привносящие его яркую индивидуальность.

Я считаю, это закономерно и интересно. А если таким образом попробует написать какой-нибудь студент, тогда действительно будет ужасно. Против подобных вещей я боролся.

Легко писать маленькие каденции, каденции-связки, которые есть почти в каждом концерте Моцарта, конечно, в стиле автора. Большие пианисты так делали, это известно. Когда я впервые попал за границу, в ГДР давал открытые урокиуслышал там прекрасного пианиста Амадея Веберзинке.

Он исполнял Английские сюиты Баха по маленьким неудобным нотам, и при перелистывании паузы занимали довольно много времени — больше, чем хотелось для ферматы, рассчитанной автором. И все повторения он играл в своем варианте. Я подумал, что так и надо делать: Там же я услышал замечательного органиста, который на заданные публикой темы импровизировал двойные и тройные фуги.

Я ждал, что возникнут параллельные квинты, октавы, — ничего такого, это было удивительно. Огромную роль в моей педагогике сыграл Рихтер. Он, например, играл сочинения, которые я не очень любил. Но, приходя на концерт, я изумлялся. И понял, что он поднимает эти сочинения на большую высоту по сравнению с тем, что написал автор. Интересно, что творчество пианиста может возвеличить какое-то среднее сочинение, наделить его интересными, талантливыми идеями, и наоборот: Конечно, роль пианизма в моей жизни возросла, когда я слушал этого гения, Святослава Теофиловича.

Меня особенно поражали два его качества. Во-первых, он мог очистить любую традицию от накипи веков, и сочинение слушалось как будто вновь рожденным — просто потому, что он следовал тексту, который в результате многочисленных искажений пришел к таким утвердившимся ложным представлениям, что иначе играть уже и не.

Столько наслоилось, например, в том же бедном концерте Чайковского! Правда, при этом Рихтер всегда говорил: Она гениальна, но ее жутко измордовали!

Во-вторых, он поразил меня новыми возможностями исполнения. Например, оцепенелость, полное отсутствие эмоции превратил в краску, обогащавшую содержание всего сочинения. Что касается моей педагогики, помню, я много экспериментировал. И сейчас понимаю, что углублялся в какие-то дебри, может, даже опасные.

То есть я иногда чувствовал, что в один день говорил одно, на другой день - диаметрально противоположное об одном и том же сочинении одному и тому же человеку, который приходил в тупик: А почему сейчас иначе?

Но эти поиски, наверное, волнуют не одного. Все мои любимые сочинения, к сожалению, превратились в самые нелюбимые, потому что они ужасно популярны. Сейчас мы переживаем страшное время. У учеников странные представления: Можно любить, но не мочь сыграть.

А вот мочь и полюбить нелюбимое — но объективно хорошее — не хочется. Я их понимаю. В конце концов, склоняюсь к тому, что студенты так недолго учатся, пускай играют, что хотят. Но все равно полезно пройти сочинение, даже если оно заведомо не получится. Я исхожу из принципов Генриха Густавовича может, это моя лень сказываетсяа у него явно было какое-то соображение, когда он говорил: Стоишь перед океаном и говоришь: Да как же так! Мне надоели такие-то и такие-то произведения.

Принеси Лядова, его почему-то не играют, — замечательный композитор!

МГК им. Чайковского - персоналии - Наумов Лев Николаевич

Мой дядя, Феликс Михайлович Блуменфельд, тоже очень хорошие пьески писал, между прочим. И ученик уходил успокоенный: А Генриху Густавовичу действительно было интересно проходить что-то новенькое: Это же тяжело, это же страшно! Как я теперь его понимаю! Я знаю все типичные ошибки, точно могу сказать, какая сейчас произойдет, например, в пятом такте на седьмой строчке, могу уже давать консультации по телефону.

И все равно ученик эту ошибку сделает. Я показываю - бесполезно!

Под знаком Нейгауза. Беседы с Катериной Замоториной

Хотя в тексте-то все написано, и очень. Да что я говорю о своей педагогике! Я все время общаюсь с Генрихом Густавовичем, он мне снится, я часто не в состоянии определить, что сказал он, а что является моим изобретением.

Любой педагог может черпать пригоршнями его исполнительские идеи, все новое, чем он гранди- [94] озно расширил пианистические возможности, всегда оставаясь при этом верным автору, музыкальному тексту до скрупулезностиобладая колоссальным вкусом и фантастической преданностью музыке.

Беседа состоялась 20 октября года Опубл.: Беседы с Екатериной Замоториной. Недавно я, прогуливаясь по Араду, по привычке зашел в русский книжный магазин и интуитивно начал просматривать альбомы и книги по искусству. Мой взгляд упал прошу прощения за высокопарный слог! Автор — Наум Бродский. Книга продавалась по скидке что не красит нашу волну эмиграции! Вот я ее и купил, хотя имя автора слышал впервые.

Сама по себе книга интересна и для дилетантов и для профессионалов. Я действительно получил удовольствие, читая и узнавая много нового и интересного. Слухи и сплетни перемешаны с вполне достоверными фактами. Изложено популярно, доходчиво, ну а о вкусе автора и говорить грешно — все мы подчас страдаем разного рода излишествами. Бродского в этом смысле будет получше стиля автора этих строк. Но… Изредка приходится натыкаться на такие, довольно странные пассажи как, например: Спасибо за высокую оценку, г-н Бродский!

Но в ней есть одно место, где он называет Рейнгбальд учительницей Гилельса. А ведь Нейгауз знал, что Берта Михайловна была известным профессором. Яков Зак рассказал мне, что лично он сказал Нейгаузу об этом и не только.

Назвал бы так Генрих Густавович кого-нибудь из своих коллег по консерватории? Хотя большинству из них далеко до Б. У нее, кроме великого Гилельса и выдающейся пианистки современности Марии Гринберг, искусство которых уже сегодня изучается в консерваториях по курсу истории и теории пианизма, учились замечательные пианистки-лауреаты Т.

Мирвис и профессор Б. Да-а-а, сейчас уже не спросишь Берту Соломоновну Маранц, чьей ученицей она и была, и считалась, и являлась. Однако, в Ришон-ле-Ционе проживает ее ученик Александр Сокол. В Свердловске-Екатеринбурге — ее же ученик Евгений Левитан. Может быть, лучше спросить у них, г-н Бродский? Можно заказать в Екатеринбурге. С моей высокомерно-безнравственной точки зрения такой предмет мог ввести только абсолютный кретин… И еще: Поскольку здесь, слава Богу, не существует табели о рангах.

Но я-то и не претендую на соблюдение этики. Мне на нее плевать. Да и вообще, в блестяще написанной Вами книге явственно ощущается почерк конкурирующей школы. Дед На днях я получил запрос от одного замечательного музыканта: В сплетнях упоминались и Г. Гинзбург, и его учитель Гольденвейзер, и соседи, и еще масса имен.

Но на сплетнях доказательство не построишь. А гэбуха все молчит. Ну, да про вражду деда с Гольденвейзером давно ходят слухи, которые пора бы выпустить в печать. Кстати, лубянские фотографии Г. Да и не только о Лубянке идет речь. Среди них - Гилельс и Рихтер. И наглее - тоже… Особенно, прикрываясь антисемитизмом. И игнорируя рецензию деда на книгу Г.

Так чьим же учеником считал себя Гилельс? Рейнгбальд, Нейгауза, или, все-таки, Когана? А чьим учеником считал себя Рихтер? И причем тут антисемитизм? Как ни странно, имя талантливейшего Г. Да, мне все еще надо защищать имя деда. Хотя бы от таких, как Вы… Дед И еще одна причина. Как-то замечательный израильский музыковед Виктор Лихт посетовал на то, что ни в одном нейгаузовском сайте не приведена даже биография деда. Постараюсь восполнить этот пробел. Итак, Генрих Густавович Нейгауз родился 12 апреля года в Елисаветграде.

Своим днем рождения он начал гордиться, когда Гагарин вылетел на околоземную орбиту. А сын Софроницкого, А. Если б они знали, как цинично будут относиться к советской космонавтике их потомки… А как мой отец интересовался таким вопросом, как жизнь на других планетах!

Нам бы, грешным, эти заботы. Вена Музыкой дед начал заниматься, разумеется, под руководством прадеда. Интересующимся елисаветградским периодом Нейгаузов могу порекомендовать сайт http: Хорошего в этом было мало. Напомню, что дед вообще недолюбливал пианизм, как таковой. Особенно в конце жизни. Своему ученику, зятю В.

Софроницкого, Игорю Никоновичу он как-то признался: Уж лучше дирижеров — там музыка, а пианисты о музыке и не помышляют!

Они только и занимаются тем, что стремятся продемонстрировать свои самые пикантные места! Наверное, потому что дед хотел ее опубликовать.

Прадед с чисто немецкой последовательностью решил сделать из своих детей именно пианистов. Ладно, счастливое или несчастное детство можно пропустить. Хотя, нельзя не упомянуть о первых концертах деда. В году дед с сестрой Талей уехали в Варшаву, где взяли несколько уроков у А. Михаловского, замечательного шопениста и будущего учителя юного В. В году они дали серию концертов в Дортмунде, Бонне, Кельне, Берлине.

В тех же концертах участвовал и сам Р. А году он поехал в Берлин, где брал уроки у знаменитого Леопольда Годовского.

  • Наумов, Лев Николаевич

Годовскому посвящено множество интернетовских сайтов, интересных и для профессионалов и для любителей. Один из наиболее всеобъемлющих — это http: Была одна пластинка, которую слушали редко, и с плохо скрываемой усмешкой. Прошло почти тридцать лет, прежде чем я увлекся творчеством этого мастера. И то, только всерьез заинтересовавшись фортепианными транскрипциями эпохи рококо и барокко. Здесь хочется поблагодарить профессора Б. Бородина, который прислал мне ноты этого еврейского гения.

Великий маэстро отрылся мне в полной красоте своего величия. Но разными были и отклики его современников. Никонович об отношении В. Софроницкого и его коллег к творчеству Годовского: Перед этим спросил Метнера, что он думает о Годовском. Николай Карлович нахмурился, помолчал немного, потом сухо так говорит: Вышел Годовский, маленький, аккуратненький, долго готовился, прежде чем начать. Первой в программе стояла Соната h-moll Шопена. С юношеским максимализмом он то пишет своим родителям: То, десять дней спустя: